Виктории моей Олеговне сегодня год. Плакса-вакса, царевна-несмеяна, маленькая моя племянница - дай ей Бог хорошей, достойной судьбы.

В этом посте не будет ката. Я так хочу. Я так чувствую. А имена в рассказе заменены, потому что так нужно.

Вспоминает папа:

... Ты не помнишь ничего из этого, не видела, не знаешь. Не можешь помнить, ты слишком мала, да и живешь в большом городе, а я-то в селе жил. Я все это видел. Они были везде, свидетели этой страшной войны, безрукие, безногие, безглазые, раненые. Соседа дядьку Володьку, без ноги жил, оторвало на Смоленщине. Еще одного соседа, дядьку Олеся - он шутил, что три пальца одной руки оторвало в советско-финской, а три пальца другой руки - в Великой Отечественной, а оставшимися четырьмя он мог сделать все, что душа только могла пожелать, удивительный мастер. Дядько Васько как-то раз с нами в баню пошел, как рубашку снял, мы, пацаны, все так и сели - весь в шрамах, штопанный-перештопанный, на животе страшная рана, шитая несколько раз, большой такой, косой шрам до грудины, до нижних ребер. Ножевое, в рукопашной был. Дядько Михайла с дядьком Семёном рыбу лапали на водопаде, у дядьки Михайлы половины икры на ноге не было, еле-еле ходил. Сталинград. Дядько Семён рукой не мог работать как следует, ранило, осколки перерезали сухожилие. Смеялись, шутили, да только горчил их смех, ох как горчил.
Был у нас один еще, дядько Филипп, или просто Пилип, как его все называли. Пилип и Пилип, постоянно с цыгаркой, постоянно молчал и дымил, только ухмылялся косо. Сказали ему как-то придти на девятое мая к мемориалу - он пришел, так мы все обалдели - он в форме капитана военно-морского флота, и весь в орденах, в медалях... "Ты что ж, не знал?" - спросил меня мой отец. А я не знал, не подозревал даже. Не мог даже представить себе такого, по виду в жизнь не скажешь.
Брат двоюродный бабушки твоей, дядька Серёжка. Любил ее сильно, она его обожала, ушел в самом начале войны, погиб в Венгрии за несколько месяцев до Победы. Директриса школы нашей, Мария Ив-на, невестой ему была. Дочку родила без мужа, замуж не вышла никогда, не могла забыть, и никто не осуждал, никто и слова ей не сказал, все всё знали, всё понимали, да и что тут скажешь?
Отец соседа нашего, дядьки Володьки, тоже. Немцы угнали в плен, в концлагерь, он сбежал, пешком до родного села шел. Пришел худой, его жена заняла по соседям продуктов, наварила ему вареников, он наелся и замертво повалился. Заворот кишок... Не ел ничего, и тут такое изобилие. Была бабка-травница, отпоила его, откачала, он поправился и снова в военкомат, и воевать опять ушел - вернулся живой, с победой, с медалями... Два раза смерть обманул, третий раз она к нему уже пришла, когда он совсем старый был.
Они не ходили никуда, нет. В школы, к мемориалу, на торжества - нет, не ходили, и дед твой тоже не ходил никогда. На расспросы они тоже не отвечали, молчали все, курили, все закуривали, когда об этом речь заходила. "Не надо тебе этого знать" - говорил твой дед, и глаза у него становились прозрачные. "Не надо тебе про это, зачем тебе это надо, не надо, сынок, про войну-то говорить, это не предмет для разговору". Уходил. Курил. Плакал - без слез. И они все между собой никогда не говорили. Не могли, или не хотели, уж не знаю, но думается мне, что не могли, глаза стыли, становились стеклянные. Большая часть села ушла на войну, сто тридцать семь человек не вернулись никогда. Лежат кто где - но все их имена на мемориале, про всех помнят, и нам тоже велели. Дед твой всегда говорил, чтобы я не смел забывать никогда, иначе мне большой стыд, что не помню, за что это все было. А когда говорил, ногу растирал - тоже ранило в свое время, шрам такой большой был, я видел...

Армяне говорят, что наши умершие родственники стоят у нас за плечами. По отцовской линии - за правым плечом, по материнской - за левым. Или наоборот? Не помню, а очень хочется вспомнить.
Отец, сердце моё. Мама, душа моя.
Мой дедушка, солдат, воин, смельчак, каких поискать, молчаливый человек, человек-самолёт, тот, кто научил меня смотреть вперёд и вверх - за одним моим плечом.
Моя бабушка, женщина-цветок, боженькин одуванчик, женщина, что вынесла тяжкие годы немецкого плена, встретившая там свою любовь - за другим плечом. Ангелы мои, спасители, на них земля моя держится. Думаю об этом, пишу об этом, плачу, слезы капают на кулаки.
Люди, которые вынесли. Люди, которые победили. Семьдесят лет прошло с той победы, целая человеческая жизнь.
Перепишем историю - орут газеты. Дудки, говорю я. Пока помним мы, их дети, внуки и правнуки, пока мы несем в себе этот внутренний, неугасимый свет, ничего и никто не будет забыт.
Ничего.
И никто.

Спасибо.