Мне тут вчера пришли две книги одной поэтессы.
Никогда не любила поэзию. Чтобы ее любить, нужно же не только ее понимать - нужно дышать с ней в унисон, нужно, чтобы каждое слово стихотворения билось в твоих венах и каждым шагом и каждым вдохом, чтобы от одной-единственной точки в конце замирало дыхание, чтобы все внутри перетекало и плавилось, прямо там, за ребрами. Я открыла книгу, особо ни на что не надеясь. Я просто открыла ее.
Женщиной быть тяжело и больно, всё что есть в женщине - больно, особенно в первый раз. Первые косички, первое платье, первая кровь, первый поцелуй, первая любовь, первый, простигосподи, секс, первый ребенок, первая потеря. Женщина - существо двужильное, способное все на свете перенести, и лютый мороз, и адскую жару, и самую великую радость, и самую ослепляющую боль, и самую большую любовь. Женщина такая, ноги две, руки две, груди две, глаза два, только сердце одно. Больно осознавать себя женщиной, потому что это довольно тяжелая ноша, быть чувствительной за двоих, но от самого слова "женщина" становится сладко в гортани, на самом кончике языка.
Довольно странно читать ее. Ее поэзия - женская. Крайне женская, чувственность в каждом слове, в каждой букве, тоненько-тоненько, серебряными ниточками. Я читала "Акафист грешнице" глубокой ночью, под Дивну Любоевич. У нее - тихое "Возбранной Воеводе победительная, яко избавльшеся от злых, благодарственная", у меня - "Радуйся: твои представления о смысле также фантастичны, как в тридцать - о смерти, в двадцать - о любви, или в десять - о сексе, хотя Костик на даче все очень понятно объяснил, даже с чертежами". У нее - "Благословен еси, Господи, научи мя оправданием Твоим", у меня - "Позвонки перебираю как монашеские четки, Галатеей замираю, умираю от щекотки", в унисон мы с ней - "Аллилуия, аллилуия, аллилуия, слава тебе, Боже", и по моей спине, ни разу не худой, вереница мурашек, снизу вверх, они рождаются где-то в малом тазу, проворно карабкаются по позвонкам и умирают у основания шеи, и когда они умирают, человек это чувствует, и горько трясет головой. Я дергаю головой, закусываю губы, я низко-низко склоняюсь над книгой и в каждой строчке нахожу себя.

где моя родина? -
возле родинки
у левой твоей ключицы.
Если переместится родинка -
родина переместится.

У Зи была родинка - не на левой, правда, а на правой ключице, кругленькая и чуть выпуклая, симпатичная такая родинка. Она неизменно притягивала к себе взгляд, если он надевал что-то, что открывало ему ключицы. Однажды я попросила его - дай я поцелую, ну пожалуйста, мне так хочется? - а он сначала рассмеялся, а потом послушно отодвинул ворот свитера. И сказал после - не делай так больше никогда, пожалуйста, я до сих пор твой поцелуй чувствую. Наверное, я любила его. Я не знаю. Я больше не хочу знать, я отпустила его вместе со всей своей любовью, но мои губы до сих пор помнят, какова на ощупь и вкус эта его родинка.
Ее книгу "По обе стороны поцелуя" я читаю под тропарь Рождества Христова, и плачу без слез - мои губы дрожат, мои ладони дрожат, я не могу вдохнуть, я еще долго сижу, скрючившись, стараясь унять то, что бушует у меня за ребрами. Я не знаю, что произвело на меня впечатление - книга или тропарь, я думаю о том, что Богородица тоже была женщиной, хоть и осталась навсегда Невестой Неневестной.
Эта женщина, эта поэтесса - она выбила из меня дыхание, я долго ее переваривала, я еще долго буду это переваривать и переживать внутри себя.
Просто. Все мое. Мое. Все.